china

Маркса-Энгельса 8

И.Д. В церковных катакомбах я побывала, когда раз отключили воду и все бегали на ту самую колонку. Я была потрясена. Мы как раз проходили «Дети подземелья». Это оказалось еще страшнее - как так!!! в Советском Союзе...
Детдомовские, обритые наголо были и в моем 1"Е". Кажется, 3-4 девочки. Когда и куда они исчезли - не помню. Но скоро. А в детдом мы не ходили.

Танин класс был особо экспериментальный - в нем появились мальчики. Класс занял аудиторию, выходящую в актовый зал, в котором показывали кино, к нашему неописуемому восторгу - про природу и животных.

Никогда я не любила школу, вспоминается скука, серость, убожество. Бедные, старые, плохо одетые учительницы, робкие, наверно еще гимназические... осень, зима, полумрак, сырость за окном, кашель, сопли, казенные классы, казенные коридоры. Учились мы легко, но без всякой охоты. Дружили, с кем посадят за парту, на переменах гуляли вместе по коридору.
Нет, все-таки первую учительницу, Эсфирь Львовну Ширман, вспоминаю с нежностью и жалостью.

Дома даже скучать было не скучно. Можно было прилипнуть к широкому подоконнику и пялиться в пространство, в большое небо, над Замоскворечьем, за Домом правительства. Темнело, и в домишке напротив, во дворе, зажигалось полукруглое окно. Казалось, за таким волшебным окном живут очень хорошие и счастливые люди: вот они пришли с работы, из школы, сидят за столом и едят жареную картошку. Мы тоже приходили, собирались за столом, и картошку мама и бабушка иногда жарили. Но у нас не было такого окна...



Днем можно было смотреть на купол бывшего дворца, детского дома. Должно быть, это купол замечательной архитектуры, поэтому такой красивый, спокойный, можно было смотреть сколько угодно. По нему ходили вороны, один раз я видела на нем рабочих. Двое мужчин и женщина сидели, разговаривали, никуда не спешили — наверно, им было хорошо.
Однажды из-под купола повалил дым, было даже пламя, шум, гром, пожарные — потом говорили, что загорелись опилки на чердаке, и пожарные, когда тушили, нашли клад — серебряный самовар, столовое серебро... Дворник детдома напился с горя.


Сейчас это выглядит так...
Недавно там было примерно так:

china

Маркса-Энгельса 8

Таня как-то раз вместе с классом навещала девочку (это было принято в порядке воспитания советского человека) в церкви на углу, в Антипьевской, там тоже жили какие-то несчастные семьи. Было хуже барака: клетушки лепились как попало, отгороженные чем попало, теснота, темнота, убожество страшное. Вода из колонки на дворе (колонки во дворах продержались кое-где до 60-х), там же сараи, помойки, лужи. Очень остроумно привести в логово, где ступить-то негде, 20-30 девочек, не очень еще и знакомых с одноклассницей.


Теперь там вот какая красота:)

И.Д. В первые послевоенные годы кошмаром домов вроде нашего были обвалы штукатурки. Городской фольклор полнился ужастиками о гибели целых семей или по частям.
(помню такой рассказ: мать с детьми лежала на кровати, на них упал потолок и придавил всех насмерть. Я ужаснулась: этого же не может быть в нашей стране, при советской власти! Там, у капиталистов... и успокоилась: теперь конечно примут меры, чтобы это больше нигде не случилось).
Не минула эта напасть и нашу комнату, однажды  ночью проснулись от грохота. Отвалился здоровый кусок потолка, но к счастью на обеденный стол посреди комнаты, отделались испугом. Рабочие из  домоуправления какой-то доской простучали  оставшийся потолок, выявляя слабые места, и так все осталось на много лет - дыра с пол-квадратных метра с деревянной арматурой и внутренним слоем известки как раз рядом с нашим самодельным абажуром из марли крашеной акрихином.

В детдоме, где сейчас Мусейон, Таня бывала часто, дружила с девочками, там было прилично, чисто. В большом зале рядами стояли кроватки, и может с гигиеной было лучше, чем в некоторых семьях. Детей брили наголо, девочкам оставляли челочку, никого это не смущало ни в школе, ни на улице. Увы, эксперимент с обучением сирот в обычной школе пришлось скоро свернуть, не тянули программы бедные дети. А воспитатели так радовались, когда сверстницы их навещали, уговаривали приходить...

Часть детей не возвращалась в школу после 4 класса, уходили в ремесленные, мальчики особенно. После седьмого число классов сокращалось, оставались А-В, Г, Д, Е исчезали. С 8-го обучение становилось платное, не очень дорогое, но для семьи с тремя детьми очень существенное. Офицерские сироты исключались, солдатские — нет... татарских девочек из подвала уже было не видно. Шли в техникум.
china

Маркса-Энгельса 8

Бедно выглядел народ на улицах, на площадях, в центре. Явно много деревенских, приезжих, одетых в старьё, народ мелкий, нездоровый. Попадались часто лица изрытые оспой или с проваленным носом. Горбуны встречались так часто, что была примета: встретил горбатого — скоро встретишь знакомого. Что ж было не встретить знакомого, все жили внутри Садового кольца.

Мы в своем доме с мраморными ступенями, с атлантами в вестибюле, с четырьмя метрами высоты, большими окнами, книжным шкафом и серебряными чайными ложечками честно считали себя богатыми. Не помню, чтобы мы недоедали, хотя часто мечтали о вкусненьком. Маришка рассказала как-то, что тётя Лёля ей говорила, как они в детстве, когда взрослые садились пить чай, заходили в столовую и смотрели: если на столе были пирожные, оставались, если просто конфеты и печенье — уходили. «Пирожные от Айнэм», - вздыхала наша бабушка.
От этой самой Айнэм запах шоколада доносился в открытые окна, а в метро в буфете (раньше были на многих станциях, на Библиотеке Ленина тоже) соблазняли подарочные чашки с конфетами, в лентах, с бантами, и шоколадки в обертках Мануила Андреевича...

Мануил Андреевич Андреев, «шоколадный художник», один из творцов промышленного дизайна, был отец маминой подруги, однокурсницы Лидочки Андреевой. Она у нас часто бывала. Очень хорошая добрая женщина, осталась одинокой. Может, тоже друга сердца на войне убили. Мы в 46, кажется, жили на даче в Десне, рядом Лидочка с отцом, он писал на пленере скромные тонкие пейзажи, отводил душу от промграфики.

Другая подруга, Татьяна Коцубей, эффектная, сексапильная, осталась вдвоем с дочерью по другой причине — ее мужа посадили еще до войны. Якобы в портрете Пушкина на обложке школьной тетрадки он намеренно зашифровал свастику.


А наши подруги жили в полуподвалах, в углах за занавесками. Интересно, ведь это исследование наверняка сделано, как и кем заселялась послевоенная, растущая Москва? Как и кому удавалось получить московскую прописку? Кто заполнял подвалы, полуподвалы? Как делили площадь в пресловутых «сталинках»?
Когда наконец, при Хрущёве, стали строить пятиэтажки и понемногу расселять коммуналки, кто-то сказал горестно: они не нас жалеют, они себе центр освобождают...
china

Маркса-Энгельса 8

Сестры дополняют и поправляют.
Таня говорит, что у Меркуловых был не то что патефон — аж граммофон, роскошный, блестящий бронзовый, она у них часто играла с Милкой, им иногда ставили пластинку — с Лещенко, с одной стороны «чубчик, чубчик», пластинки были маленькие, только по одному номеру и помещалось.

Меркуловы жили в бывшем зале, хозяйка, тетя Таня, бывшая прислуга Майковых, симпатичная покладистая женщина.

И.Д. Муж тети Тани был Иван Иванович, скорняк, и в свое время кто-то в скорняжьем профсоюзе, что и осуществило  право на лучшую комнату да еще и с присвоенной мебелью.
Я запомнила, что он был какой-то черный и страшный, пьяница. Умер нелепо - расковырял что-то в зубах булавкой и получил заражение крови.

У тети Тани (Татьяны Даниловны) были две дочери, Полина и Вера.
Полина, мамина ровесница, серенькая мышка с дочкой Милкой, ровесницей нашей Тани. Кто был и куда делся отец не помню, но из каких-то глубин всплыла фамилия Доронина.
Помню эпизод. Под новый год очередь мыться в ванной. Ванна была огромная, мама нас всегда запускала по двое, немного побаловаться. Когда купалась Таня, Полина попросила подкинуть туда же и Милку, ладно, всех вымыли.
А на другой день Милку увезли в больницу со скарлатиной. Что уж пережила мама? Но мы не заболели.
Все остальные дети - Добровольские, Горюновы - по очереди болели, а мы только каждый раз наслаждались десятидневными карантинными каникулами.
Я думаю, может быть это действие дедовой гомеопатии? Он со скрупулезной точностью много лет давал нам эти крохотные сладкие шарики...

(Дед мечтал быть врачом, учился на медицинском факультете, не получилось, работал экономистом, бухгалтером, счетоводом, но мечту не бросил. Хранил в столе, вместе с другими сокровищами, толстую пухлую книгу, часто ее изучал. Вообще в гомеопатию верили. Имя «Граф» произносили с придыханием... К нам его тоже раз пригласили, он вылечил Иру от воспаления легких.
Помним, как по вечерам с дедом ходили в гомеопатическую аптеку на улице Герцена).

И.Д. Вера Меркулова младше сестры - высокая, статная, кажется красивая. На какой-то солидной работе. Незадолго  до нашего отьезда на Открытое шоссе вышла замуж за подполковника в отставке, тоже весьма солидно. Но поселились в общей комнате.

Вера была красавица в советском стиле, стройная, пышная, цветущая блондинка. Прекрасно, звонко пела популярные песни. Она приезжала к нам на Десну в гости, ходила с нами купаться. Мы с мамой обычно бродили, а с гостьей устроились как принято: на берегу, на подстилке, загорать. Мы, сестры, маялись, Вера заливалась соловьем. Советские песни, лирические, такие были прямо колоратурные. На приличном расстоянии от нас сидел любитель-рыболов, Вера поглядывала на него через плечо, но он решительно никак не реагировал.
Гораздо позже она вышла замуж за подполковника или полковника, его фамилию мы запомнили по одному случаю. В коридоре был уже телефон, рядом с кухней, почти напротив «зала). Мы с друзьями уединялись у входной двери с лестницы, там в конце коридор загибался и получалось отдельное небольшое пространство. Мы болтали бесконечно, иногда сидя на полу. Однажды, слышим, кто-то подходит к телефону, берет трубку и говорит — впору бы Левитану, с такими же авторитетными интонациями: «Говорит полковник Запольнов. Вы меня не знаете...»
Кто-то из нас прыснул вслух, остальные зажав рот вылетели на лестницу. Запомнили интонацию и фразу на всю жизнь, как видите.

Вера ходила по коридору в роскошном халате, темно-ярко-синем, в крупных то ли птицах, то ли цветах, то ли рыбах. Это была самая красивая ткань в магазине тканей, куда мы ходили мечтать и мечтали, что когда-нб маме подарим такую. Поэтому при словах «Клавка его шастает в халате» вижу именно этот образ.
china

Маркса-Энгельса 8

И.Д. Тетя Маша, родственница бабушки Ирины Генриховны и соответственно тоже француженка, и ее дочка лифтерша Лиля, в семейном кругу иронично называвшаяся мадам Фриц в связи с ее каким то-странным замужеством, жили не в 13, а в 15-ой. Тетя Маша была старая и лежачая, все время вязала крючком кружева.

Лиля наверно все-таки где-то работала и до этого, чем-то они все-таки жили. Надо же было и за комнату, за жилплощадь платить? А карточки? Соседи могли раз от разу плеснуть супчику, это уже после, а в войну многие сами голодали. Тетя Маша в войну, в холодную зиму, залезла в постель под одеяло и отказалась вставать. Так и лежала в старой, мятой ночной рубашке, в смятых желтых простынях! Соседи приносили ей штопать детские чулки и носки, мама тоже, потому что хоть и они обе с бабушкой штопали, и нас приучили очень рано, все равно то и дело что-то рвалось и расползалось. Вспомнишь филигранную штопку на коленках одноклассниц. Чулки упорно расползались, их упорно штопали снова. И тете Маше перепадало, ей за это что-то приносили...

У них еще и кошка драная была! Вообще люди тогда легко терпели всевозможные запахи, не заморачивались. Везде у всех висела старая зимняя одежда, от нее исходил такой сладковатый трупный запах.
И.Д. Когда Лиля заболела туберкулезом и ее положили в больницу, комната была в ужасающем состоянии. Соседи сделали ремонт и выкинули все гниющее и воняющее тряпье. Заботу о тете Маше взяла на себя наша баба Ляля (Ирина Генриховна). Тетя Маша дожила до 84 лет, по тем временам фантастический возраст.
Лилю устроили в дом престарелых — это было легко, когда комната оставалась государству. Она была жива, когда мы покинули Марксэнгельса, дед и бабушка ее навещали, вернулись довольные — Лиля в чистых простынях, обед, чай, полдник...

Однажды мама зашла навестить тетю Машу и увидела, что она распускает кружевную салфеточку — у нее не было белой нитки, а была целая папка образцов, скопированных когда-то старшим поколением рукодельниц. Мама забрала папку из черной фотобумаги, а тете Маше принесла и катушки, и кроше.
Не такая уж была глупость — вязаные кружева. Кружевной воротничок, манжеты не только школьницы носили с гордостью, а вообще светская дама, со связями и возможностями, не отказывалась от таких аксессуаров. В интерьере куда только не стелили, не вешали салфетки, дорожки, занавески, накидки. Все это оживляло светлыми чистыми пятнами и прикрывало дореволюционную мебель. Бабушка Ирина Генриховна связала кружевное покрывало на супружеское ложе и накидку на горку из подушек.



Еще ценилась вышивка ришелье. Бабушка с мамой брали заказы на батистовые рубашки (если кто добывал батист). Тоненькие бретельки и ажурная грудка. Еще тонкие белые занавески бриз-биз, уголки наволочек, пододеяльников. Сделайте нам красиво:)

Тихих сумасшедших тоже было достаточно. В районе Арбата бродила явная «барыня из бывших» с чем-то невероятно накрученным на голове, разговаривала сама с собой, в магазине покупала 5-10 см крепдешина. Ей отрезали. Ни на кого не смотрела. Один раз я слышала ее тираду: «слава нашей дорогой милиции, без них бандиты нападали бы на людей на улицах, грабили и насиловали»... кто знает, с чего она тронулась. С кем-то она жила, кто-то о ней заботился.