December 31st, 2020

china

Маркса-Энгельса 8

Губер Андрей Александрович

Андреем Александровичем можно было любоваться, он был красив, в отличие от кузена. Ал.Ан. был сгорблен и похож на гориллу, о чем охотно шутил — его обаяние было непреодолимо. Но обаяние было фамильное; просто при взгляде на Андрея Александровича приходило в голову: какой красивый человек! потом: какой интересный человек и: какой умный человек, какой обаятельный... - это уже в разговоре.
Пусть про Андрея Александровича расскажут те, кто знал его хорошо.

Здесь я привожу текст, найденный на просторах интернета — воспоминания об Андрее Александровиче из книги Натальи Рапопорт «ИСТОРИЯ ЕВРЕЙСКОЙ СЕМЬИ. ВРАЧ — ОТРАВИТЕЛЬ».
Мне бы очень хотелось найти ее и получить разрешение, я знаю, что она живет в Штатах.
с Наташей Рапопорт мы учились на одном курсе, но только что в лицо и по имени знали друг друга. Нас там была дикая уйма, 250 человек.


С тетей Раей Губер мама сидела за одной партой. Гимназическую дружбу они пронесли через всю жизнь, были ближе сестер. Когда я родилась, мама заболела тифом, и тетя Рая кормила грудью меня вместе со своей Маришкой, родившейся за два месяца до этого. Был там еще Шурик, старше нас на год.

– Я вскормил тебя грудью своей жены, – любил попрекать меня тети Раин муж Андрей Александрович Губер, главный хранитель Музея изобразительных искусств имени Пушкина, справедливо полагая, что у человека, вскормленного такой грудью, не должно быть таких недостатков. Губеры были моей второй семьей.
Это была очень красивая пара. Тетя Рая – маленькая, изящная, веселая. Андрей – высокий, элегантный, сероглазый, заводила и душа наших игр. Лапта, штандр, салочки, горелки, лото – он играл изобретательней и азартней нас всех!

Андрей был из обрусевших немцев – его предки переехали в Россию еще в петровские времена. Он был профессор-искусствовед, специалист по итальянскому Возрождению. Музей Изобразительных искусств в детстве был для нас – Маришки, Шурика и меня – родным домом. Нас знали все музейные «бабушки», мы бегали туда слушать лекции, шатались по залам, иногда Андрей Александрович брал нас в запасники.

Андрей был замечательный рассказчик. С моим папой они неизменно составляли ослепительный дуэт, на мелодиях которого мы росли.
Несмотря на высокий пост Андрея, у Губеров был очень трудный быт. Они жили в огромной коммуналке на улице Москвина, в небольшой комнате, разделенной, как в поезде, на купе. Сходство усиливалось тем, что Шурик спал над Маришкой на двухэтажной кровати – обыкновенную кровать поставить было негде. Основное пространство занимали книги. Друзья настаивали, чтобы Андрей похлопотал об отдельной квартире, но ему постоянно отказывали – он совершенно не умел бороться с чиновниками или давать взятки. Наконец, появилась возможность купить небольшую кооперативную квартиру. Переезд погубил его: перебирая и упаковывая тысячи книг, Андрей переутомился и получил инфаркт, после которого его не спасли...



Музей прощался с ним в Итальянском дворике. Маленький оркестр играл удивительно светлую музыку, читали Тютчева, и не было ощущения похорон: казалось, этот человек здесь, в стенах, умножению славы которых он посвятил всю свою жизнь. Вместе с нами его оплакивал Давид, и фрески на стенах, и химеры на сводах арки, под которой стоял гроб. Люди говорили прекрасные слова о человеке, который навсегда остался жить в хранимых им сокровищах...

...А тогда, в те страшные для нас дни, Андрей Александрович прислал к нам порученца-Шурика: велел мне каждый день приезжать к ним обедать.
Мои ежедневные визиты были сопряжены для Губеров с огромным риском, тем более что жили они в коммунальной квартире, где кого только нет. Но Губеры были выше страха. Они принимали меня каждый день, кормили, давали еду для мамы и деньги для передач папе. Поездки к ним я запомнила на всю жизнь.

В нашем подъезде, во дворе дома и под аркой постоянно дежурили топтуны – следили. Глаз быстро привык отличать их среди других людей – впрочем, это было несложно. Мама научила меня уходить от слежки. Я ехала в метро, стоя у самой двери вагона. Когда двери уже начинали закрываться, я неожиданно выскакивала на какой-нибудь промежуточной станции, садилась во встречный поезд и проезжала остановки две-три. Такую операцию на пути от Сокола до Центра я повторяла несколько раз, благо, спешить было некуда. Если я не была уверена, что «ушла», я обязана была вернуться домой. Не помню, чтобы такое когда-нибудь случилось.

Выходить из дому было для меня мукой по другой причине. В нашем дворе стояли бараки. В одном из них жила дворничиха Люся – та самая, которая привела «грабителей». После папиного ареста и утро еще не наступило, а обитатели бараков уже точно знали и информировали всех интересующихся, что мой отец брал гной с раковых трупов и мазал им здоровых людей. Барачные мальчишки взяли на себя акт возмездия за чудовищные преступления моего отца: они швыряли в меня все, что под руку попадется, включая дохлых мышей и довольно увесистые булыжники. Приходилось, как это ни унизительно, спасаться бегством: если я не проявляла достаточной резвости, мне доставалось...
china

Маркса-Энгельса 8

Годовой отчет о проделанной работе.


Подбираю остатки к теме Старого дома, пусть все в уходящем году и останется. Несколько книжек из старого шкафа с черепом. Забавно перебирать книжонки об искусстве, по которым родители наши знакомились с голландской или французской живописью, со скульптурой ренессанса и проч; правда, у них был музей под боком. Стихи мама с отцом собирали, не только любимых поэтов, но и вообще - чем люди живы? Особенно хранили запретное.
Шараду никто не отгадал, это тоже было мамино любимое: а в походной сумке - трубка да табак,
Тихонов, Сельвинский, Пастернак... "Разговор с комсомольцем Дементьевым, Э. Багрицкий.
В семье был своего рода культ Багрицкого.

А напоследок я скажу: Да, человека не понимают! (Бегущая по волнам). Да, я хочу вакцинироваться, собираюсь в поликлинику, или в госуслуги, пусть меня научат. И вовсе не из-за денег, не из-за бесплатного проездного, пусть подавятся! Просто - это хоть какое-то действие, и если можно что-то сделать, то сразу! Это будет бестолково и муторно, но единожды начавшись, когда-то кончится. Месяца через два, говорят.
Сколько можно сидеть, вязать и ругать власти!