November 5th, 2019

china

АКТУАЛЬНОЕ

«Господи! И с одной душой тяжело человеку!» (А.Грин, по памяти)

Сколько же душ у человека? Три — еще туда-сюда. У нас считается столько же: жизнь (дыхание), душа (личность) и дух. Именно он и отделяет нас от животных. Дух — то, с чем взаимодействует (если захочет) Бог. Или кто-нб еще...

У хантов и манси, по слухам, у мужчин семь душ, у женщин — шесть. Многовато...
«У меня был Ка». В.Хлебников. «Народ Маср знал его тысячи лет назад».
Это египтяне. «И он заставит мое Ка вечно терзать Ба в вечных мучениях». Не помню откуда.

Похоже на совесть, да? Но совесть, скорее всего, сравнительно новая функция надстройки над личностью, Ка Хлебникова - «это тень души, ее двойник, посланник...»
Какие все-таки молодцы теософы, придумали Хлебникову, о чем ему писать. Жаль, они были не очень образованные, и к ним привязывались всякие идеологические проходимцы. Так и хочется еще цитировать...
«в дни Белого Китая Ева, с воздушного шара Андрэ сойдя в снега и слыша голос «иди!», оставив в эскимосских снегах следы босых ног, — надейтесь! — удивилась бы, услышав это слово». Вот это неправда, у эскимосов было свое название для третьей души, и Еве полагалось бы его знать.


На старинном рисунке, обратите внимание, у шамана медвежьи лапы и оленьи рога. На сапоги или валенки нашивали медвежьи когти, потому что шаман в своем странствии "становился" медведем или оленем, когда нужно...
Нет, для совести немножко было б рано, её и у древних греков днём с огнём искали, не помню только, нашли или нет. В родовом обществе её занимает общее знание, что хорошо, что плохо. Миссионеры, исламские и православные, пытались как-то отделить в переводе «хорошую душу», праведную, от «плохой» - грешной. Получилась страшная путаница, на которую туземцы, скорее всего, не обратили внимания. Если человек поступил плохо, украл, убил, шаман этого человека найдет, и род его накажет по обычаю — изгонит, опозорит, заставит оплатить конями или оленями. Может и убьют, если так положено. Совесть не может быть продуктом эволюции, очень уж это неудобная вещь. Не «лучший дар природы вечной, дар бесценный, дар святой...»

Даже на одном Алтае разные люди называют эту субстанцию (отчасти материальную) разными словами и даже понимают под ними не совсем одно и тоже. В любом случае, это «душа индивидуального образа», «душа, которая бродит вокруг», «душа, отделяющаяся от тела умершего». Двойник умершего взрослого на 40 день должен отправиться к другим умершим, и тут без шамана никак. Шаман должен проводить его вниз по реке или каким-нб другим путем (души младенцев по некоторым сведениям возвращаются к божествам), и там, если все обошлось благополучно, двойник называется уже как-то по другому и с живыми не общается. Если переселение не удается, двойник может превратиться в злого духа, поселиться в доме, вредить семье, особенно детям, и это очень плохо. Потребуются новые жертвы, новые камлания, чтобы успокоить это Кентервилльское приведение.
china

КНИГИ

Как-то получилось, что после войны мы не читали военных романов. «Молодую гвардию» прошли в школе, прочли что-то про героических партизанок, конечно «Повесть о настоящем...», «Сын полка», все воспринимали как чистую истину, воин-освободитель, русский труженик-солдат, ну да, и Теркина тоже. Когда начали появляться настоящие книги, «В окопах Сталинграда», «Брестская крепость» - мы их обошли стороной. Вроде как бы мы про это все знаем, и хватит. «Живые и мертвые», позже, вызвали в обществе какую-то неоднозначную оценку, а мы уже и вовсе переключились на Фейхтвангера.
Словом, «За правое дело» Гроссмана тоже не читали. И когда в перестройку «Жизнь и судьба» у кого-то перевернули сознание, тоже пренебрегли. Хотя была причина прочесть.

Я немножко стесняюсь писать это, потому что и так уже хвасталась: и Солженицына мы видели, и Шаламова знали, с Гинзбургом на дружеской ноге, с Горбаневской и т. д., снобизм это называется. Но внучка говорит, это интересно, напиши.
Так что Василия Гроссмана мы тоже видели. (не уверена, что он нас видел).

Когда-то давным давно бабушка наша в Твери, как сказали бы раньше, держала литературный салон. В нем поклонялись Ахматовой и Пастернаку, Багрицкий бывал и ночевал, а ближайшим другом был поэт Борис Губер. У него увел жену с детьми начинающий литератор Василий Гроссман. В 37 Бориса арестовали и расстреляли, его бывшую жену арестовали тоже, но Гроссман бился за нее, доказывая, что она давно уже его жена, и доказал. Ее отпустили. Дети, которых он вырастил, относились к нему, как к отцу.

Первая часть его романа вышла в 50, а потом в 55 году. В 56 мы всей семьей собрались у тетки Татьяны, она с мужем уезжала в Бельгию на дипломатическую работу. Жили они тогда на Беговой, в «немецком поселке», перед отъездом договорились, что сдадут комнату Гроссману. Он пришел на проводы и показал — наверно подарил? - только что вышедшую книгу. Очень смутно помню: он прочел вслух, обращаясь к бабушке, что-то вроде «к литературе меня приобщила Валентина Витальевна Герн...» и что-то лестное. Что это было? Из предисловия? Найти бы это издание и проверить.

Очередной поход в библиотеку, относим что-то, смотрим — на полке «Жизнь и судьба», новехонькая. Думаю, взять что ли прочесть, тем более сестра в Пущино слушает по радио за пяльцами. Дома открываю с конца и читаю послесловие Л.Анненского:
Я работал точнехонько в то время и в том самом «толстом» журнале, где в 1961 году роман «Жизнь и судьба» был прочитан, а потом и уничтожен... Я помню красные пятна на лице моего непосредственного «зава» и его прыгающие руки, когда он запихивал в портфель толстую папку, и как молча выбежал, не ответив на мое наивное: «А что это у вас?..» ….Он боялся, что я узнаю о существовании романа... но еще больше боялся, что разгласится другое: как он выкрал у начальства тысячестраничную рукопись, чтобы за ночь перед ее исчезновением — за эту последнюю ночь — успеть ее прочесть.

Как будто изнутри вижу эту ситуацию. Толстый журнал — это «Знамя», редакция помещалась во флигеле Булгаковского «дома Грибоедова», Литературного ин-та им. Герцена. Флигель выходил на Тверской бульвар большим окном, за ним на первом этаже работали младшие «завы». Поэзией «заведовала» Галя Корнилова, мы с ней очень дружили, и начиная примерно с 63, позже описанной Анненским драмы, я проторчала в этой комнате огромную уйму часов, заезжала по дороге из Пионера и застревала. Значит, это Муля Дмитриев прятал рукопись дрожащими руками... его стол стоял ближе к окну, наискосок. Лева был младшим из сотрудников. Кожевников, главред, сдавший рукопись и автора в гебуху, помещался на втором этаже.
У себя в «Веселых ребятах» эту комнату я изобразила как «дом Вяземского», у которого бывал Пушкин и смотрел, как Толстой лупит Герцена на бульваре...