June 29th, 2019

britain

Чистая Фантастика!

Хотела столкнуть Циолковского с Тейяром, но не получилось. Тейяр, конечно, последовательный рационалист, в отличие от Ц., в силу просто отличного образования; но он поэт в первую очередь, это видно с любой строчки, потом уже антрополог средней руки. Вроде бы в одушевленность материи он тоже верил, по своему: в постепенное одушевление (с нашей помощью).

Что касается разумного атома, который путешествует из ногтя в мозг, оттуда в печень, оттуда в прямую кишку (откуда извергается во тьму внешнюю на много кальп, или витков энергетической спирали) — это достойно шукшинского деревенского философа, который «срезал» приезжего умника. И мы могли бы опустить занавес жалости над этой прославленной личностью, кабы он по злобе и зависти не раскрутил маховик преследования настоящих ученых, вместе с сынком Тимирязева, бездарным физиком.

Нет, Тейяр де Шарден не писал стихов, к счастью, французский язык не подходит для метафизической поэзии. Сама его жизнь — поэма. Без начала и конца.

«Над нами— сумрак неминучий,
Иль ясность Божьего лица.
Но ты, художник, твердо веруй...

Вот он и веровал, и тепло ему было в Тибете, и в узкой безымянной могилке на иезуитском кладбище, и теперь тепло в нашей памяти.

Хотела посмотреть, что у него там с Армагеддоном, но заглянула все-таки в «Происхождение языка», т.е. в «Возникновение мысли», или СТУПЕНЬ РЕФЛЕКСИИ.

(Откуда мы? Кто мы? Куда мы идем? Поль Гоген, Таити).

«Ничтожный морфологический скачок и вместе с тем невероятное потрясение сфер жизни — в этом весь парадокс человека...»

«Если прогресс — миф, то есть, если, приступая к труду, мы можем сказать: «Зачем?» - то наше усилие рушится, увлекая в своем падении всю эволюцию, ибо мы — ее воплощение».

И все будет прекрасно, и Новая Земля будет, и Новое Небо...

china

Вот такое кино...

Были цветочки, теперь ягодки

стр 258-259. обмануты папочкой, одним словом, страшно все некрасиво выходило. У меня подруги не стали бывать совсем, как только узнали о том, что муж будет принимать их имение, я же не смотря на это бывало тянусь к ним, уж очень я любила Настю, вижу, что они совсем на меня не глядят, помню свой последний к ним визит. Павля и Ан.Ад. уехали в город, а Маша осталась у меня и говорит: «Пойдем к П<иотровским>. на целый день, дома не заказывай обеда!» Идем, я уже через силу двигаюсь, пришли, Машу обнимают, не знают как говорится где посадить, а со мной еле-еле говорят, я же не знаю никакой вины, сижу, накрывают стол к обеду, слышу Н<астасья> Я<ковлевна> приказывает поставить прибор для Маши, горничная спрашивает: «А В.Д.?» «Она не будет!» Я сейчас же поднимаюсь и ухожу, только прошу, что кто либо меня проводит от собак. «Феклис проводит!» Сам Ал<ександр> Ан<тонович> вышел проводить, но они ни одна. Вот так подруги, я то их как жалела, и главное, чем же я виновна, что папа их прожился и я вышла замуж, ведь главная причина, что я замужем, а они девки, хоть бы скрыли свое недовольство, а то прямо высказывают. Так я их и не видала, как они уехали. Из Селезневской усадьбы мы перешли на лето в их усадьбу, так как Селезнев с гостями приехал в Архангельское и нас переселили в усадьбу П. Я поселилась в Настиной комнате ради воспоминаний о многих веселых днях, и в этой комнате у меня родился сын Лёля. Мама у меня была, она недели за три до его рождения приехала и вот родился Лешка, мама рада внуку, муж сыну. Помню как только акушерка объявила: «Сын!», мама упала на колени перед образом, а потом вскочила и бросилась к мужу с криком: «Сын, сын!»


стр 260-261. Мальчишка родился довольно хилым и все кричал, уродовали над ним акушерка и мама, он не давал всю ночь спать. Крестить приехал Сережа на 8 день, и вот когда приехал то сказал: «Дайте матери отдохнуть, вынесите его из спальни! Ведь это варварство!» Приехала и тетя с ним, и вот мой великий князь на руках у троих и кричит еще больше, мудруют над ним то одна, то другая, то третья, а эта третья акушерка еще надо мной мудрует, я совсем здорова, роды были легкие, а она меня 10 дней держит лежа на спине. Боже сохрани повернуться, есть ничего не дает кроме чашки куриного бульона, мама и муж слушаются ее во всем, еле повернусь, они на меня набрасываются. На 10 день вывела меня акушерка окутанной, в теплых сапогах, в гостиную, муж с креслом, сажают как трудно больную. Сережа уехал, тетя тоже, а мама осталась на все шесть недель, акушерка ходит ежедневно купать моего великого князя, все для него, я ни на минутку не ухожу из дома, мне все сдается, что ему плохо, он болен, и я сижу около него. Недели через три после рождения Лели приехал Боба к нам гостить, но я его почти не видала, все в детской, все и вся на втором плане, один Леля для меня на свете, и верно благодаря уж через чур внимательному уходу мальчик не поправляется, ночь плохо спит, иную ночь всю прохожу с ним по комнате.

После шести недель мама уехала и с ней Боба, в первую ночь их отъезда, у нас случилась катастрофа, рухнули потолки (именно в той половине, где помещался Боба), разбуженная страшным грохотом, я вскочила и зову: «мама, мама!» Муж просыпается, тут только я сообразила, что мама уехала, и в это время с новой силой грохот: «Потолки завалились!» сказал Павля. Да как еще завалились, во время П<иотровский> продал свой дом. Осенью мы перешли опять в главную усадьбу

Боба — Богдан Адольфович, младший брат