June 16th, 2019

china

Чистая Фантастика!

Разговор с товарищем Энно о поэзии. Шпилька всяким модернистам и футуристам. Эта точка зрения, как истинно марксистская, восторжествует в Сов. Союзе

– Это совершенно несправедливо, – горячо возразил Энно. – Правильно ритмическое кажется нам красивым вовсе не из пристрастия к условному, а потому, что оно глубоко гармонирует с ритмической правильностью процессов нашей жизни и сознания. А рифма, завершающая ряд многообразий в одинаковых конечных аккордах, разве она не находится в таком же глубоком родстве с той жизненной связью людей, которая их внутреннее многообразие увеличивает единством наслаждения в искусстве? Без ритма вообще нет художественной формы. Где нет ритма звуков, там должен быть, и притом тем строже, ритм идей… А если рифма действительно феодального происхождения, то ведь это можно сказать и о многих других хороших и красивых вещах.

– Но ведь рифма в самом деле стесняет и затрудняет выражение поэтической идеи?

– Так что же из этого? Ведь это стеснение вытекает из цели, которую свободно ставит себе художник. Оно не только затрудняет, но и совершенствует выражение поэтической идеи, и только ради этого оно и существует. Чем сложнее цель, тем труднее путь к ней и, следовательно, тем больше стеснений на этом пути.

У марсиан при социализме и театр есть, там трагедию дают...

В чем же содержание вашей трагедии? Где материал для нее в вашем счастливом мирном сосуществовании?

Спокойное счастье! Да разве может личность не чувствовать сильно и глубоко потрясений жизни целого? И разве не возникает глубоких противоречий жизни из самой ограниченности отдельного существа по сравнению с его целым, из самого бессилия вполне слиться с этим целым, вполне растворить в нем свое сознание и охватить его своим сознанием? Вам не понятны эти противоречия? Они затемнены в вашем мире более близкими и грубыми. Чем жизнь стройнее и гармоничнее, тем мучительнее в ней неизбежные диссонансы...

Звучит что-то Маяковское...

china

Вот такое кино...

Пусти меня, отдай меня, Воронеж...

стр 214. уверяю себя, что люблю Я.И. Двоилось у меня на душе, не скажу, что бы я торжествовала, я по натуре не кокетка, прямая, открытая душа у меня, всегда делала и говорила правду, а тут выходит, что верчу одним, верчу другим и третьего прихватила за компанию. Простился П<авел> А<дольфович, а из Архангельского получила письма, да такие (жаль, что не сохранились они у меня), читаю и плачу, особенно письмо Н<астасьи> Я<ковлевны>, она прощается со всеми и особенно с Сережей, так душевно, так любовно. Не помню, как мы провели этот последний день, но утром, когда понесли сундуки и когда пришел прощаться Петр (его Сережа брал с собой) к тете и Маше, поклонился им в ноги с громким плачем, Маша разрыдалась, мы тоже, поехали на вокзал, я с Сережей на его лошадке в его санках (все это уже было продано, лошадь купил Ал<ександр> Ан<тонович>, а сани П.А., оставлено до нашего отъезда). Грустно стало, чувствовалось, что такой жизни уж ни у него, ни у меня не будет, сошли мы и оба крепко поцеловали свою лошадку, а на подъезде к вокзалу вся наша команда от капитанов до подпоручиков и дамы (только Верин капитан и капитанша не были), и вот опять шампанское, все говорят, все целуют руки, Я.И. едет с нами до станции Грязи, это значит еще почти сутки вместе. Мы уже в вагоне, я стою с Я.И. на площадке вагона, Сережа в последний раз обнимает всех, звонок, все еще раз жмут мне руку, подходит Савич, я протягиваю ему руку, и о ужас рука моя осталась не принятой, Савич молча приложил руку к козырьку. Сконфужена очень. Я.И. конечно около меня и поет на разные лады, Маша и Сережа грустны, Сережа особенно, у него такие печальные глаза, мне жаль его. Вот мы и на ст. Грязи, часа три ждем поезда в Воронеж, Я.И. нас посадит и через полчаса уедет после нас в свою Новосиль. Я.И. предлагает

стр 216-217. пойти на платформу, иду, жаркое объяснение, и даже (теперь совестно вспомнить) крепкий поцелуй. Клянется чуть не умереть, если я его забуду, по всем правилам объяснение. Уехали наконец и я вздохнула свободно, чары спали, могла подумать и о далеких своих подругах, и о грустном П.А., и обиженном Савиче, мне жаль было моих девочек, с кем там в этом противном Воронеже я сойдусь? Миша встретил нас на вокзале в сырое мартовское утро (13 марта) и Воронеж неприветливо глянул на меня, поселились мы в гостинице «Москва». Через пять дней нашли себе квартиру на Семинарской горе, взяли мебель на прокат и Миша поселился с нами, Мише наш приезд был не по сердцу. Он все писал мне, что бы я отговаривала маму от переезда, но мама так этого хотела, я ее понимала, ей тяжело было сразу расстаться с Сережей, хотелось, говорила, пожить хоть немного со всеми детьми, ведь с 10 лет они бывали у нее только гостями, а тут так сроднилась за два года с Сережей. Она не могла остаться и потом всегда говорила, хотела, что бы отстали мои женихи, запуталась, говорила мама, дочка, а тут может те забудут, и она отрезвится, сердце матери говорило в ней. О как! Нам с Сережей Воронеж был не по нутру, ни души знакомой, сидим под окнами друг с другом с книгами (читали Достоевского), а под окнами ревет ручей, тоска страшная, думаю я о далеких, но милых сердцу. Что думал Сережа? Думаю, что тоже о милых. Письма от Я.И., подруг, чуть не ежедневно, П.А. пишет Сереже, Сережа, когда получит письмо от него, молча кладет перед мною. Миша знакомит нас с некоторыми товарищами, и которые от нашей команды не многим рознились, чуть-чуть были развитей, как жители большого города, но интересы также были узки. Но за свою команду скажу одно, что никогда я не слыхала от них сальностей...


Истинно Достоевская обстановка...