March 2nd, 2019

ботаник

БОТАНИКА

Расставаясь прошлый раз, договорились, что ребята, если соберутся в поход, будут оставлять ему записку в жестяной коробке, спрятанной среди камней у входа на тропу. Туда ни один прилив не достанет. Записки не было, но ребят он почти сразу увидел неподалеку, на берегу, они его ждали. Набрали после отлива всякой мелочи, рыбок, крабов, креветок, мидий, мелких кальмарчиков. Наломали веток и надрали коры с принесенного морем дерева. Разожгли костер и варили нечто вроде «марсельской ухи» - все вместе. Гурген Сарбазович принес им городское лакомство – две французских булки (кое-кто до сих пор ностальгирует. Исчезли как класс даже раньше калачей – не поддавались, требовали ручного труда. Ну и неча выпендриваться, подумаешь, а «до революции были сайки от Филиппова»... сайки исчезли примерно тогда же, в 60-х).
Еще наставник принес книгу Тимирязева «Жизнь растений» и небольшой топорик. Дерево лежит уже два дня, сколько дров пропадает – того гляди высокой волной унесет.

берег
Трудились до звезд... Наверх не пошли. Придумали развлечение: бродят по мокрому песку, по самому краю, с горящими факелами. И поют...
Поют то, что слышали по радио. «Вьется в тесной печурке огонь...», «Утро красит...»... «А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер...»
Гурген Сарбазович поет оперные арии. Радио передавало оперу каждую неделю. О скалы грозные дробятся с ревом волны.
Валька спел казахскую колыбельную – что-то про жеребенка, про молодой месяц, ручеек...
Карик убегает далеко вперед. Размахивает факелом, забегает в воду – отражение размазывается по волнам... он почти в экстазе... вдруг...
Старшие бросаются на его отчаянный крик. Он швыряет в воду факел и сразу оказывается на руках у наставника.
- Там кто-то был! – кричит Валька. – Здоровенный! Башка и лапы! Ты его пуганул своим факелом!
Профессор передает ему младшего мальчика, подбирает факел, идет к воде. Там только обгоревшая ветка, быстро исчезающие следы чьих-то больших лап и узенькие следы мальчика...
Карик легко успокоился. Рассказывает, что вдруг из воды, прямо в отражение огня, всплыла гладкая морда, и стала вылезать, и даже показалась лапа. Он закричал, бросил в нее факелом и побежал. И все. Больше ему не страшно.
- Ты храбрый мальчик, - говорит ботаник.
Они возвращаются к костру, зажигают его снова. Рядом, где они прикопали останки креветок, рыбьи косточки и раковинки устриц, слышится тихая возня, иногда тонкий писк. Сидят, разговаривают тихо. Иногда мимо кто-то пролетает быстро и бесшумно... Нет, огонь в ночи – не очень хорошая выдумка...
- Я думал, море на таком мелководье безопасно, - говорит Асланян. – Акула не подберется... Но я слишком мало знаю. Кто водился в эоценовом море? Может быть, морские черепахи? Кроме того, в темноте можно наступить на ядовитую медузу, на морского ежа... Больше так веселиться не стоит.
Младший спит. Взрослые долго еще тихо разговаривают.
china

Про все интересное...

Вспомнила, пока загружала, историю про французские булки, военного времени. Художник один рассказывал, очень старый. Давно.
Во время войны в Москве было очень голодно. Художники какие-то карточки получали, кто был член Мосха, зарабатывали как получится. Учебные пособия какие-то делали. Один художник получил заказик: раскрашивать муляжи французских булок из папье-маше, для витрин. Раскрасил очень талантливо, сам наверно слюнки глотал. Положил в мешок и повез в артель к заказчику.
Мешок был старый, в автобусе теснота, мешок начал расползаться, а там — аппетитные булки, явно свеженькие... Спекулянт! Вот кто крадет наш хлеб!
Художника за глотку, хорошо что тесно, не размахнешься. Убили бы. А он слова сказать не может, только руками показывает, кулаками: мол, вы их друг о друга постучите...
Наверно, пару муляжей раздавили, увидели, что это, успокоились.