October 30th, 2017

china

КНИГИ

«на тонком (?) столике был нежно (?) сервирован в лиловых чашечках горячий шоколад»
Н.Гумилев рецензирует книжку Эренбурга среди других поэтических сборников, году в 1912, для Аполлона, видимо.

В 4 томе собрания сочинений (Терра 1991), самом большом — проза. Статьи о поэзии, о поэтике, об искусстве, о путешествиях в Абиссинию, о военной службе. И рассказы.
Рассказы Гумилева, написанные в основном в начале XX века, в 1908 и т. д., так же как пьесы, всерьез ведь читать не будешь, ну инфантильная экзотика-эротика, тогда модно было. Но один рассказ — вообще непонятно что.
Открыла на середине, ближе к концу. И не понимаю... про Ремизова вспомнила в последнюю очередь, сначала — у Гребенщикова есть такое произведение, вроде сказки, когда-то читали по «Культуре», два брата живут в лесу и всякие чудеса. Кстати так у Гумилева тоже называется «Веселые братья». Братьев зовут Филострат и Евменид, довольно противные с виду, долговязые, прыщавые, и сидят посреди площадки, «полной объедками и тряпьем». И рассказывают они Мезенцову (проходной персонаж у автора), какая у них беда. Они близнецы, и очень хочется им любить. Но только любовь у них общая, а они хотят только в законном браке...
Вам бы в Тибет поехать, - вмешался Мезенцев, - там полиандрия, одна женщина за многих выходит сразу. - Ну? - обрадовались братья. - Нам бы хоть какую-нб, хоть черную, только чтоб вдвоем. А как туда проехать? - Через Индию можно или через Китай. - И сколько стоит дорога?
Это все пустяки, для начала разговора.
Мезенцов странствует в обществе «венециановского розового» Вани и некоего Мити, явно нехорошего, скорей всего — нечистого. Ведет их Митя в какое-то место... по дороге в какое-то совсем опасное место. И встречается им деревенский алхимик, ходит он как-то странно, то ноги не так, то руки не так... боится Митю. Признается тайно Мезенцову, что он к счету сызмальства пристрастился, и такой у него открылся талант, что «сколько народу на земле должно быть, сосчитал», и зашел к ним с мамкой некий странник, «только не странник он был, а шантрапа, подивовался моему счету и увез меня...», и увез его «и на чугунке и водой» в богатое село, привел к старшине, худенький такой веселенький старичок, только от него мурашки по спине бегают. И дал он ему задачу:
«К химии меня приставили, в химии счет нужен. Про господина Лавуазье изволили слышать? Ученый такой, из французов. Так вот, он доказал, и основательно, что из естества ничего не пропадает, ни единая, значит, пылиночка. Спичку сожжешь, так она дымком да пеплом становится, а если собрать этот дымок и пепел да сложить умеючи, то вся спичка, как прежде будет без всякого изъяна. Хитро, не правда ли? Я вот тут проверял, выходит в точку. А они говорят: ты счет знаешь, докажи, что не так. Потому, говорят, если естество пропадает, то его как бы и нет, а это значит, что Бог есть. Окаянные, говорю я, да разве Бога химией докажешь? Сердцем Его чувствовать надо. Это ты так, говорят, рассуждаешь, а другие иначе. А нам и о других подумать надо, чтобы Бога помнили. Разве с ними сговоришь?
— А другая задача? — спросил Мезенцов.
— Еще того мудренее. Земля вокруг солнца вертится, а ты, говорят, счет знаешь, докажи, что наоборот. Коперник и Галилей, говорят, нам не указка, они в Бога не верили. И что я за Ирод такой им дался! Хорошие господа, ученые, может, министры какие или князья, трудились, придумывали, а я, темный мужик, им яму должен рыть. Как я в глаза их светлые погляжу, ежели обнаружу что? Да я со стыда сгорю, как они скажут: «Ну, Михайло, спасибо тебе, удружил». А не работать нельзя. Заколют. Вот так и бьюсь шестой год.
— Ну и что же, нашли что-нибудь?
Миша помолчал, глядя в угол.
— Это как сказать, — нехотя промолвил он. — Найти-то можно. Да только я не стараюсь. Как начинает выходить, я либо скляночку опрокину, либо бумажку с цифрами в огонь уроню. Как будто и нечаянно, а дела, глядишь, нет. Тоже не без понятия...»

Собственно, можно не трудиться, все это есть и прочесть можно. Только что же это за Гумилев? Или он таким стал уже, а жить так мало оставалось? Писал он это, кажется, в Лондоне в 16 году, до возвращения на родину, и бросил у кого-то черновики. Вот еще Белого вспоминают. А мне почему-то Быков смутно мерещится, у него тоже какие-то оригиналы жутковатые по чащам живут. Ясно, и Быков и Гребенщиков Ремизова и Белого читали. Но вот чтоб африканский охотник и георгиевский кавалер...
Но сами братья Филострат и Евменид Сладкопевцевы...

Collapse )
Ну не радость ли? Чистая радость.