October 20th, 2016

china

БОЛЬШАЯ ИГРА

Интересно, такие азартные и кровавые зрелища кто-то режиссировал? Наверняка. Сначала могли выпустить даже мимов и акробатов, которые ловко дразнили не самых опасных зверей, такая картинка тоже есть — человечки делают сальто перед медведями, а те машут лапами впустую и ревут — видно, что ревут. Могли быть комические эпизоды с козлами, например, и стажерами. Дальше-больше, звери крупнее и злее, бойцы (как их назвать? Живодеры?) опытней, из себя тоже видней. Под конец выходят настоящие супермены, знаменитые, прославленные, цирк ревет от восторга, они приветственно поднимают руки, улыбаются в толпу...

Византия.jpg
Начинается настоящий спектакль. Звери тут изначально обречены, но умный протагонист, зная зверскую психологию не понаслышке, то разъярит льва или тигра, то испугает, то успокоит, то чуть не обнимет, погладит — и вдруг окажется на волосок от гибели, зрители перестают дышать, стремительный эпизод из бросков и рычанья, и вот, сплетясь как пара змей, обнявшись крепче двух друзей и т. п. - победитель стоит над поверженным чудовищем, отирая кровь, поворачиваясь, чтобы никто из публики не пропустил свежих шрамов на его великолепном бронзовом теле... цирк облегченно выдыхает: а ведь мог и погибнуть, бывает такое (тореадоры тоже гибнут, и в наше время).
Катарсис позади. Поздний вечер опускается на возбужденный город, люди расходятся кто домой, кто в харчевню, где подают фуску, горячие бобы и прочую снедь. Синклитик, типа сенатор, назовем его Амфилохий, приглашает стратилата Амфибрахия вместе с его спутниками — вот не знаю, к себе домой или в роскошное питейное заведение, где бывают только патрикии, распорядившись «приготовьте нам отдельный кабинет». Красивое, просторное помещение, мозаичный пол, лежанки, устланные тонкими льняными покрывалами, светильники... рабы с кувшинами и блюдами, тонкие стеклянные чаши... Почти сразу же появляется секретарь-переводчик с письменным прибором и тетрадью.
Не знаю, чем угощались в Константинополе в V веке. Может, и сохранилась «Поваренная книга девы Пульхерии»? Наверно, нам бы это не понравилось. Разговор сразу становится общим, оживленным и светским благодаря искусству переводчика Анапеста. Амиран хорошо понимает и латынь, и греческий, но говорит не столь изящно, как принято; Анапест без труда облагораживает его солдатские обороты. Параллельно он переводит основное содержание на персидский, для Новзера, что весьма тактично. Культура!

Амиран подробно докладывает о своей поездке к свободолюбивым аланам, выделяя самое существенное. И, разумеется, упоминает богатыря Батрадза, эмиссара непредсказуемого Бейбарса...

Картинка, наверно, из какого-нб кино. Анахорет, пришедший из самой-самой Фиваиды, взывает к императору: «Маркиане, Маркиане! Пошто попускаешь безбожным монофизитом? Ответ дашь на Страшном Суде!»