gern_babushka13 (gern_babushka13) wrote,
gern_babushka13
gern_babushka13

Category:

ВСЕ В ПРОШЛОМ

Как писали стихи 50 лет назад (продолжение)

Женя Алексеев.

ПОЭМА
Москва 1960. (Первая публикация).

Хвостатая,
павлином гармонии алой,
изрезав корабельную верфь
меня ждала Петропавловка,
в кулаке зажав веер.
И когда
через мои рёбра
начали перекатываться
волны небывалого моря,
солнце
так и село,
разинув хлебало,
зарёю свежей,
как срез помидора.

Решил догнать,
разулся.
С горизонта свесился, как из окна.
Обожди!
Куда же ты?
Ведь ты мне завтра нужно!
Оставило деревьям ошмётки огня.

Ещё один день отдала палачу.
Думаешь, много их ещё нашарю.
На точильном колесе
Печною трубой торчу –
памятником пожарищу.

Когда вас отпоют у времени в часовне,
Я,
вмещающий вечность последних метоп,
буду долго ещё
стоять,
пожара виновник,
пока не начнётся всемирный потоп.

Для убедительности примерца
берусь за полдень сигаретной версты,
имея на чаше сгорающее сердце,
и невероятно неустойчивые весы.

Нет.
Не надо
ничего тяжёлого.
И так,
без выстрела,
бок ноздреватый.
Свинец пригодится беречь слово.
Умеет красиво издыхать гладиатор.

Утром не найдёте на свежем полотенце
узора кораблекрушения,
и, как всегда,
привычно оденете
на запястье руки
ошейник.

Притащится солнце –
усталый поводырь,
землёю, завёрнутой в жёлтые листья,
придёте,
тыр-пыр.
А я уже смылся.

Молчите, люди!
этого не было у Рафаэля.
Будто не земле,
а в руки Освенцима,
с глазами,
ввалившимися, как снега апреля,
мадонна
несёт
младенца.

Эта ночь,
хорошая,
ламповая,
лучшего не вырастет в небе прыща.
Трубы вздымались,
крыши переламывая,
как я
для посева
землю ища.

Убейте меня!
чтоб лёг и не дрыгался
на бледной стене лазарета.
Новое,
не в чреве,
а прямо на глазах
забьётся и вырастет сердце поэта.

Если приду к тебе,
дом родной,
издали расстреливай из печного дульца.
Другим будет радость,
что ты,
а не другой,
стоишь с ними на улице.
Если хотите,
я сам – убийца,
новорождённых кидаю в прорубь,
под сапогом –
как раздавленный короб –
самые дорогие лица.

попробуйте грому вправить грыжу,
чтоб, гладкий,
давался гладить волосы,
помалкивал чтоб на железе крыш,
жевал марцепаны и гладиолусы.

Вам любы
эти
под бульварной скамейкой
цветники,
махающие хвостиком по вашему желанию.
Но как вы после этого смеете
лужайку
учить вышиванию?

Охотники пробить шапку и обратно,
слышите журавлей отчаянные литавры?
Это я
на три гвоздя Лаверье
вешаюсь объятиями метафоры.

Я – мира этого огромный залив.
Всему на вырост,
что б не заплыло.
вот целых пол-неба
на пол-земли
враз
упираются
в затылок.

Дуло пьёт кровь по жёлобу штыка,
но капли потами
легли на семистрочье лба.
У этого мира двойная фамилия –
война и мир.

Думаете,
просто,
прибоя брызги
цветущим кидаются
в небо лугом?
Нежный,
но камню не будешь близкий,
пока не найдёшь кольца Нибелунгов.

Чешуя мостовой
не выглядит рыбой ли,
засохшей с достоинством дожа?
Волны ворчали:
мы больше не зрители,
гаси свет
и ложись тоже.
Море, как дерево на корню,
спокойно и одинаково.
Какого же дьявола вешать луну?
Ещё упадёт на голову!

Солнце легло загорать на рельсы,
руки раскинув на крылья безумца.
А свергнутый просто хотел погреться,
высоко летел без умысла.

Чтоб я ещё раз к тебе протянул
лапу звериного гнева,
я изгороди лучше отдам пятерню,
чтоб крепче держала небо.

Думаешь, не могу,
если вздорный,
так,
чтоб зачесалось у глаз в уголках.
Хочешь буду
тихий
скулить на волторне –
на собственных кишках.
И её,
не по душе если,
упрячу.
И чтоб я ещё о чём-нибудь шёпотом,
ни-ни.
Что ты!
Помалкиваю в тряпочку.

Солнце –
смирительной рубашкой на кровле.
Куда иду,
рублями сугроба скрипя?
Ни в мраморе,
ни в каменоломне
я не хочу тебя.

Освобождённым из камня
в музеи
принесут восхищённо улыбки жабр.
А мне
в благодарность
отдаст Панкапсею
какой-нибудь Македонский
Александр.
Небо макаронами кормило барбизонца.
Человек не свинья,
всё съест…
Ну, что же,
показывайте ваше солнце!
Я сощурюсь
и стану смотреть.

Лезут всякие
губами дряблыми
заботами ветра на угли горна.
Не знают,
что даже под крайнею веткой
у яблони
всё ещё нежные корни.

А кругом,
даже если уйти далеко,
земля
прорастает в небо
каждой дернушкою,
каждым дымком,
варварским пламенем
готического нерва.
Это не всё ещё.
Из-под рубах
теплом задышали вишни.
Видите?
Снова
на двух ногах
и странно довольной жизнью!

Я, как кузнец,
железо любя,
ладонями нежный,
грубею,
но всё равно,
вспоминая тебя,
голову
качаю колыбелью.

Но разве далёко выстою?
На мосту стою.
Сердце не слышно,
Или ссохлось.
Бывало по рёбрам ходило мешалкой.
А теперь такая в нём
невыносимая лёгкость,
что за пулю в него
умереть не жалко.

Стучусь окаянным
ещё и ещё.
Грохаюсь о земь вечерним Исакием.
Как бы не так.
Всё равно горячо.
Плюнешь –
аж отскакивает.

Плюнул.
Пошёл по оглобле моста.
Ясно!
Живой.
Не декорация.
Какой же я паяц, мать вашу так,
если мне не над чем смеяться?
Думал,
дотянусь вот до осени мачт –
на паруса –
грудь!
А руки играют
и ноги бегут.
Жуть.
Хоть плачь.

Новоселье куполов.
Сам
нараспашку!
С ночи –
в заставу!
Солнце встречать.
Эх, потеряю всё –
шинель, фуражку,
а наган оставлю!
Я – канарейка без намордника,
губа зари листвою драна.
А хошь, возьму у железнодорожника
огнестрельный патронташ ограна?


Я себя тороплю,
голосом от радости ошалелым,
Потому что землю эту
люблю,
как перед расстрелом.

Москва 1960.

Вот написал в 60 году. Двадцатидвухлетний Но некрасивый. Наверно, можно бы назвать «Разговор с товарищем Маяковским о…»
Володя Пятницкий носился с этой поэмой, вообще страшно почитал Женьку.
Всё, что мы знаем о Жене Алексееве, уместится в пару строчек. Все они написаны в воспоминаниях idm о Пятницком.

«В общем, на Володькином курсе собрались талантливые ребята.
……………………
Кто из этого потока особенно запомнились – ….. Женька Алексеев (его Володя особенно любил, после окончания распределился на какую-то сельскую фабричку, женился на деревенской, а потом – самоубийство…)
…………….
Еще предпринимались попытки литературного опыта. В коридоре стояла вертушка со студенческими опусами. Помню только чуть- чуть стихи Жени Алексеева, какие-то строчки - «…дверей ревнивые пороги и сторожащие мужья…», «…ты, как солдат, проверяющий перед боем ружье, пробовала о зеркало взора кремень. Все равно я встречу еще, только вот подтяну ремень…». Володе они нравились. Больше на факультете словесностью не занимались».

Женька был маленький, щуплый, рыжеватый. Видела его пару раз на улице, как-то Пятницкий привёл его к нам в дом, ещё на Маркса-Энгельса. Мы тогда, в ожидании, что нас когда-нб переселят, развлекались – писали на потёртых обоях всякие изречения, и гостям предлагали – избранным. Вот и Женьку попросили. Он взобрался почему-то очень высоко (поставил стул на стол…) и написал тушью, кисточкой:
«Се Лета
дура
морозоустойчивая».
Морозоустойчивая – написано было на пузырьке туши.
Пятницкий говорил потом, что постигает глубину этого изречения.
Женька шизофреник был, чего уж тут.
Tags: поэзия
Subscribe

  • просто так

    Вчера поздно вечером по телефону вразумляла внука насчет теории Гумилёва. Кажется, эта теория в упрощенном пересказе дошла до верхов, и теперь они…

  • просто так

    Слушала (по Эху) очередной "спор о загадочной планете". Вообще так называлась нашумевшая книга Биленкина, и конечно это была Земля. Нет,…

  • просто так

    Лучше быть нужным, чем свободным - кто бы спорил, но вот кому нужным? Поглядишь по сторонам - и нет никого... Крикнул - а в ответ тишина. Ну хотя бы…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments